"Трава примятая сапогом" Аверченко
18 мая 2010 года, 14:37

Из сборника "Дюжина ножей в спину революции". Рассказ: "Трава примятая сапогом"-- Как ты думаешь, сколько мне лет? - спросила небольшая девочка, перепрыгивая с одной ноги на другую, потряхивая темными кудрями и поглядывая на меня сбоку большим серым глазом...

-- Тебе-то? А так я думаю, что тебе лет пятьдесят.

-- Нет, серьезно. Ну, пожалуйста, скажи.

-- Тебе-то? Лет восемь, что ли?

-- Что ты! Гораздо больше: восемь с половиной.

-- Ну?! Порядочно. Как говорится: старость не радость. Небось, и женишка уже припасла?

-- Куда там! (Глубокая поперечная морщина сразу выползла откуда-то на ее безмятежный лоб.) Разве теперь можно обзаводиться семьей? Все так дорого.

-- Господи Боже ты мой, какие солидные разговоры дошли!.. Как здоровье твоей многоуважаемой куклы?

-- Покашливает. Я вчера с ней долго сидела у реки. Кстати, хочешь, на речку пойдем, посидим. Там хорошо: птички поют. Я вчера очень комичную козявку поймала.

-- Поцелуй ее от меня в лапку. Но как же мы пойдем на реку: ведь в той стороне, за рекой, стреляют.

-- Неужели ты боишься? Вот еще глупый. Ведь снаряды не долетают сюда, это ведь далеко. А я тебе зато расскажу стих. Пойдем?

-- Ну, раз стих - это дело десятое. Тогда не лень и пойти. - По дороге, ведя меня за руку, она сообщила:

-- Знаешь, меня ночью комар как укусит, за ногу.

-- Слушаю-с. Если я его встречу, я ему дам по морде.

-- Знаешь, ты ужасно комичный.

-- Еще бы. На том стоим.

На берегу реки мы преуютно уселись на камушке под развесистым деревцом. Она прижалась к моему плечу, прислушалась к отдаленным выстрелам, и снова та же морщинка озабоченности и вопроса, как гнусный червяк, всползла на чистый лоб.

Она потерлась порозовевшей от ходьбы щечкой о шершавую материю моего пиджака и, глядя остановившимися глазами на невозмутимую гладь реки, спросила:

-- Скажи, неужели Ватикан никак не реагирует на эксцессы большевиков?..

Я испуганно отодвинулся от нее и поглядел на этот розовый ротик с будто чуть-чуть припухшей верхней губкой, посмотрел на этот ротик, откуда только что спокойно вылетела эта чудовищная по своей деловитости фраза, и переспросил:

-- Чего, чего?

Она повторила.

Я тихо обнял ее за плечи, поцеловал в голову и прошептал на ухо:

-- Не надо, голубчик, об этом говорить, хорошо? Скажи лучше стихи, что обещала.

-- Ах, стихи! Я и забыла. О Максе.

Максик вечно ноет,

Максик рук не моет,

У грязнухи Макса

Руки, точно вакса.

Волосы, как швабра,

Чешет их не храбро...

-- Правда, комичные стишке? Я их в старом "Задушевном слове" прочитала. ("Задушевное слово" - еженедельный иллюстрированный журнал для детей старшего возраста. Издавался в Петербурге с 1876 по 1916 г. товариществом М. О. Вольфа.)

-- Здорово сработано. Ты их маме-то читала?

-- Ну, знаешь, маме не до того. Прихварывает все.

-- Что ж с ней такое?

-- Малокровие. Ты знаешь, она целый год при большевиках в Петербурге прожила. Вот и получила. Жиров не было, потом эти... азотистые вещества тоже в организм не... этого... не входили. Ну, одним словом, - коммунистический рай.

-- Бедный ты ребенок, - уныло прошептал я, приглаживая ей волосы.

-- Еще бы же не бедный. Когда бежали из Петербурга, я в вагоне кроватку куклиную потеряла, да медведь пищать перестал. Не знаешь, отчего это он мог перестать пищать?

-- Очевидно, азотистых веществ ему не хватило. Или просто саботаж.

-- Ну, ты прямо-таки прекомичный! На мою резиновую собачку похож. А ты можешь нижней губой до носа достать?

-- Где там! Всю жизнь мечтал об этом - не удается.

-- А знаешь, у меня одна знакомая девочка достает; очень комично.

С противоположного берега дунуло ветерком, и стрельба сразу сделалась слышней.

-- Вишь ты, как пулеметы работают, - сказал я, прислушиваясь.

-- Что ты, братец, - какой же это пулемет? Пулемет чаще тарахтит. Знаешь, совсем как швейная машина щелкает. А это просто пачками стреляют. Вишь ты: очередями жарят.

Ба-бах!

-- Ого, - вздрогнул я, - шрапнелью ахнули. Ее серый лукавый глаз глянул на меня с откровенным сожалением:

-- Знаешь, если ты не понимаешь - так уж молчи. Какая же это шрапнель? Обыкновенную трехдюймовку со шрапнелью спутал. Ты знаешь, между прочим, шрапнель, когда летит, так как-то особенно шуршит. А бризантный снаряд воет, как собака. Очень комичный.

-- Послушай, клоп, - воскликнул я, с суеверным страхом оглядывая ее розовые пухлые щечки, вздернутый носик и крохотные ручонки, которыми она в этот момент заботливо подтягивала спустившиеся к башмачкам носочки. - Откуда ты все это знаешь?!

-- Вот комичный вопрос, ей-Богу! Поживи с мое - не то еще узнаешь.

А когда мы возвращались домой, она, забыв уже о "реагировании Ватикана" и "бризантных снарядах", щебетала, как воробей, задрав кверху задорный носик:

-- Ты знаешь, какого мне достань котеночка? Чтоб у него был розовенький носик и черные глазки. Я ему голубенькую ленточку с малюсеньким таким золотым бубенчиком привяжу, у меня есть. Я люблю маленьких котенков. Что же я, дура! Я и забыла, что мой бубенчик был с маминым золотом в сейфе, и коммунисты его по мандату комфина реквизировали!


По зеленой молодой травке ходят хамы в огромных тяжелых сапожищах, подбитых гвоздями.

Пройдут по ней, примнут ее.

Прошли - полежал, полежал примятый, полураздавленный стебелек, пригрел его луч солнца, и опять он приподнялся и под теплым дыханием дружеского ветерка шелестит о своем, о малом, о вечном.

Комментарии