Домашние животные Розалии Шуман
17 ноября 2010 года, 14:27

«Невозможность – лишь оправдание.»

Неизвестный Félis silvéstris cátus-Прекрати. Драконов не существует.

-Ну в общем, как и нас с тобой. – небрежно бросил Кот, сидя на самом краешке водосточной трубы. Пёс никогда не подходил так близко к краю. Он вообще крыши не любил.

Шёл лёгкий, ровный и мягкий снег. В ночных небесах, опоённых свинцовой тяжестью, величественно таяли низкие сумеречные тени облаков, наскоро сшиваемые северным ветром и полной луной в причудливые фигуры, которые действительно походили, с небольшой натяжкой, на сказочных драконов. Истончаясь, драконы распадались на составляющие – хвосты, лапы, венчанные высокими острыми гребнями спины, огромные зубастые пасти. Через мгновение, Луна и ветер кроили из них новые чудеса. За представлением можно было наблюдать часами.

Пёс нетерпеливо развернулся, неловко оскользнувшись на промёрзшей оцинковке.

-Чёртова крыша, – почти просительно ругнулся он, неуклюже растопырив передние лапы и неуверенно поджимая хвост между задних. На этот раз Кот обернулся. Два его зелёных глаза горели во тьме не хуже Луны.

-Чего ты боишься, Пёс? Умереть?

-Умирать. И бояться боюсь.

- Так перестань...

-Видишь ли , Кот... – Пёс даже забыл о своём страхе, так он разозлился – Я – собака. Мне вообще на крыше делать нечего... - Кот молча отвернулся и снова уставился в небеса. Пёс обречённо вздохнул, кое-как дошёл и улёгся, опасливо подрагивая всей кожей, на гребень крыши, на самый перепад – половина туловища на одной стороне, половина на другой. Тоже молча. Спорить было не о чем.

Так прошло ещё минут десять. Затем, беззвучно приподнявшись, буто по сигналу, Кот встал, сладко, до дрожи потянулся, выгнув дугой спину и коротко зевнув, молча спрыгнул с края трубы бездонную тьму дворового колодца.

- Тибблз, чёртов ты позёр, – беззлобно чертыхнулся Пёс. Неуклюже привстав на разъезжающихся лапах, он чинно растворился в воздухе.


-Герр Шуман, утро доброе ! – как обычно, наоборот поздоровалась с профессором пожилая консьержка. – Ключи, карточки, корреспонденция, ведомости - вот...

-Благодарю вас, Клаудия! – Профессор снисходительно относился к недостаткам людей, не имевших отношения к науке. Тем более к такой безобидной привычке, как привычка говорить наоборот. Коллегам же и студентам поблажек не было ни в чём.

Чистота, упорство, знания. Во всём, от правильно построенного предложения, до графика работы частицы. Работа, работа, работа, эксперимент, результат, работа, работа, работа. Вот так мог бы звучать девиз лаборатории Шумана, существуй он. Ошибок здесь не боялись. Ошибка – часть работы. Работа "Истина управляет Вселенной. А гармония – истиной» - часто повторял профессор.

Генрих Шуман был настоящим учёным.

«Генрих Шуман будет настоящим учёным, «ученым с большой буквы У», - пророчествуя, сказал когда -то декан факультета квантовой физики и математики Дрезденского Университета, факультета естествознания, академик Клаус Розенталь. И, подумав, добавил – «даже с двух больших У».

С тех самых пор, тогда ещё совсем юный и амбициозный Генрих стал часто задумываться о том, когда же и как именно произойдёт его переход от состояния «У» в состояние «У»-квадрат и как описать математически качественную разницу между ними. Словом, настоящий учёный.

Напевая про себя навязчивый рождественский мотивчик, подхваченый из радио в автомобиле и на ходу отряхивая о бедро изящно отороченную норкой шапку, он, бодро минуя каждую вторую ступеньку и отвечая немногим встречным на приветствия, направлялся в лабораторию.

Сегодня в лаборатории дел было немного. Он обещал Сильвии быть пораньше дома - у малышки Розалии завтра день рождения, в самый Сочельник. 25-ого Декабря маленькой принцессе исполняется ровно 9 лет. Профессор улыбнулся. К 12-летию дочурки он, возможно, станет академиком. Самым молодым академиком за последние сто лет. Он тут же покачал головой, устыдившись собственного эгоизма, и даже обернулся, как будто кто-нибудь мог его сейчас увидеть занятым вместо работы постыдным мечтательством.

Но при этом профессор Шуман всё равно продолжал улыбаться. Потому что Генрих Шуман был счастлив. А счастья не скроешь. Любящая красавица жена, умница дочурка, уже в свои 9-ть с лёгкостью сдавшая выпускной экзамен 8-ми классника, с позором опровергая устоявшееся мнения об отдыхе природы на детях гениев. Не то чтобы Генрих Шуман считал себя гением. Но и не-гением себя он не считал тоже. К слову, совершенно заслуженно. Его работы по определению функций взаимозависимости времени и пространства и состояний материи на квантовом уровне в контексте этих зависимостей «существенно приблизили современную науку к её святому Граалю – единой теории поля», как написал ежегодный «SCIENCE».

Другой научный журнал, попроще, но не менее (а то и более) дорогой сердцу профессора высказался откровеннее: « Профессору Шуману не видать премии Нобеля, в любом случае. В случае неудачи - очевидно, почему. В случае же удачи, премии будут выдавать уже от его имени».

Нет большего счастья в жизни человека, чем видеть при жизни плоды дел рук своих, признанные важными и нужными, теми, для кого он трудился. Профессор видел свет вокруг себя. Дома - свет понимания и любви в глазах жены, восторга - в глазах дочери, свет уважения - в глазах коллег. Это был особый свет. Не слепящий, мгновенный, почти болезненый свет везения, не блескучий, острый в окружающей тебя беспросветности сполох надежды и не искуственное сверкание богатства и роскоши, но ровный, тёплый, живительный свет заслуженного человеческого счастья. Свет, который ты принимаешь с благодарностью. И наплевать, какова его квантовая структура.

Профессор часто спрашивал себя, чем он заслужил такое счастье, видеть этот свет? Своими работами по физике? Везением? Ошибкой? Понимание, как обычно, шло постепенно, и пришло внезапно. Как физик, профессор знал - лучшая возможность оптимизировать систему – это минимизировать её потери. Хочешь согреться, будь как можно ближе к источнику тепла. Следуя этой несложной логике выходило, что для него самого и тех, кого он любит не может быть источника тепла и света лучшего, то есть с большим КПД, чем ... он сам.

Заполучив в своё распоряжение эту истину однажды и осознав её гениальную простоту, профессор Шуман ни с кем особенно не делился ею, не навязывал и не защищал свою точку зрения, справедливо полагая, что очевидное в доказательствах не нуждается. Он просто всячески старался поддерживать в себе этот свет, это внутреннее живительное тепло, щедро делясь им с окружающими его людьми посредством своего таланта.

Он верил – каждому в жизни счастье даётся два раза. Первый раз - просто так, без причины. Авансом. Подарок, к рождению. Упустив его, во-второй раз приходится тяжко работать, чтобы заполучить его вновь. Как учёный, профессор не видел смысла тратить энергию на «второй раз». Он старался быть максимально счастливым сейчас, «в первый». И ему удавалось.

Улыбаясь, профессор разложил на столе карточки с заданиями для студентов на понедельник, отметил ведомости использования лабораторного оборудования, проверил, по уже давно устоявшейся привычке, лабораторию в целом. Немецкая обязательность настолько плотно и счастливо сочеталась в этом человеке с врождённой осторожностью, что причины, могущие вызвать такие трагедии, как пять лет назад в Шведском Национальном Университете на кафедре химии – взрыв, разворотивший здание лаборатории и унёсший жизни одиннадцати человек (десяти студентов и преподавателя), - обходили Генриха Шумана стороной.

За 12 лет работы в университете на совести его лаборатории – одно происшествие. Студент, засмотревшись на красивые ножки сокурсницы, не заметил стеклянной двери и довольно сильно разбил себе лоб, врезавшись в неё. Профессор распорядился – прозрачную дверь пометили предостерегающими надписями.

В последний раз оглядев лабораторию, профессор вышел, тщательно прикрыв за собой дверь.


- Ты позёр, Тибблз. – Пёс, блаженствуя в тепле, растянулся на полу. – Однажды тебя увидят.

- Однажды произойдёт всё. Нет смысла спорить до этого. – Кот сидел на подоконнике и смотрел на Луну. Его силуэт, чётким абрисом вырисовываясь на фоне окна, отбрасывал косую, ломаную тень до самого пола.

- С годами ты становишься невыносим, Тибблз. Будь осторожен. Я твоя единственная компания. У меня нет имени, но у меня есть терпение. И оно может лопнуть.

Тибблз улыбнулся. Это было заметно по тому, как дрогнули вверх усы-вибриссы.

- Строго говоря, у меня тоже нет имени, Пёс. Тибблз, так меня звали раньше. Теперь же меня зовут "ЕДИНИЦА, ПОДЕЛЁННАЯ НА КОРЕНЬ КВАДРАТНЫЙ ИЗ ДВУХ И ПОМНОЖЕННАЯ НА СУММУ НЕИЗМЕННЫХ МНОЖЕСТВ ОТ НОЛЯ ДО БЕСКОНЕЧНОСТИ. Я, мой друг, сама относительность. Но в одном ты прав, – Кот повернул морду вполоборота так, чтобы собеседник мог видеть его красиво фосфоресцирующий в темноте правый глаз, которым он уставился на Пса. – Ты мой единственный друг, Пёс. – он помолчал – Единственный МОЙ друг. А вот у них, – он неопределённо мотнул головой в сторону двери, – друзей бесконечное множество.

Вильнув хвостом, Кот мягко соскочил с подоконника и, встав на задние лапы и позёрски заложив передние за спину, возвел глаза к потолку и задекламировал нудным менторским фальцетом :

«Юджин Вингер впервые ввел категорию друзей. После завершения опыта экспериментатор открывает коробку и видит живого кота. Вектор состояния кота в момент открытия коробки переходит в состояние «ядро не распалось, кот жив». Таким образом, в лаборатории кот признан живым. За пределами лаборатории находится друг. Друг еще не знает, жив кот или мертв. Друг признает кота живым только тогда, когда экспериментатор сообщит ему исход эксперимента. Но все остальные друзья еще не признали кота живым и признают только тогда, когда им сообщат результат эксперимента. Таким образом, кота можно признать полностью живым только тогда, когда все люди во Вселенной узнают результат эксперимента. До этого момента в масштабе Большой Вселенной кот остается полуживым и полумертвым одновременно.»

Пёс молча наблюдал за расхаживающим по лаборатории Котом.

-Хватит, Тибблз – тихо произнёс Пёс. Кот замолчал, моментально уловив перемену в интонации.

Помолчав немного, он спокойно спросил:

- Думаешь, они когда-нибудь поймут?

- Оставь меня в покое. Я устал.

Они помолчали ещё немного.

-Пёс, – вдруг тихо позвал Кот , глядя куда-то за спину Псу.

-Отстань...-тихо сказал тот.

Кот встал и направился куда-то в тёмный, таинственно поблёскивающий хромом и стеклом угол лаборатории. Пёс невольно проследил за ним взглядом.

Через минуту Кот вернулся, передними лапами выкатывая впереди себя новенький школьный глобус.

- Вот - сказал Кот, положив правую лапу на глобус.

- Что- вот? – не понял Пёс.

- Ты откуда сам? – хитро прищурив левый глаз, спросил Кот.

Пёс молча уставился на него.

-Откуда ты?- повторил Кот, нагло разглядывая Пса уже обоими прищуренными глазищами. – Вот у меня, к примеру, есть...ну или хотя бы было, имя. Была история, были родители. А откуда ты, Пёс?

Пёс молчал.

- Ты просто появился рядом со мной год назад, одним, не спорю, прекрасным утром. Ии всё. Ты стал мне другом за это время, но откуда ты? Кто ты такой?

- Я не знаю...- не отрывая взгляда от Кота, очень спокойно ответил Пёс.

Кот, многозначительно хмыкнув, продолжал:- «Познав тайну рождения и смерти, нельзя больше оставаться обыкновенным человеком. Ну, или хотя бы котом (с)» Вот я и разговариваю. По этой же причине я читаю, пишу и летаю. Я могу появляться где угодно и когда угодно, в пределах этого здания. Даже если не брать во внимание то, что это невозможно, то это всё равно довольно необычно, ты не находишь? Я Тибблз, Шредингеров кот. А кто ты такой?

Пёс по прежнему молча переводил взгляд с Кота на глобус и обратно.

- Мда. Полное отсутствие в нашем распоряжении нужной информации не является доказательством её отстутствия и в принципе может служить поводом для предположений! – сделав лапой, Кот заговорщицки умолк.

- Каких...предположений? – спросил Пёс. Кот посмотрел на него сверху вниз и вздохнул.

- Знаешь, иногда мне кажется, что Эйнштейн был не прав и во Вселенной есть три, а не две, как он считал, действительно бесконечные вещи, помимо самой Вселенная и человеческой глупости. Есть ещё и собачья... – он вздохнул ещё раз. - Для ЛЮБЫХ предположений, Пёс!

Не дождавшись от Пса никакой реакции, Кот вздохнул в третий раз.

- Поздравляю, в общем! – он катнул глобус по направлению ко Псу так быстро и сильно, что тот был вынужден остановить его передней лапой.

- С чем? – спросил Пёс.

-С твоим Днём Рождения, дружище! – крикнул Кот вспрыгивая на лабораторный стол. -И не только Днём, к слову! А также Местом Рождения и его Временем!

Пёс ошарашенно смотрел на разгуливающего на задних лапах по столу Кота.

- Так мой...День Рождения сегодня?

Кот уставился на Пса немигающим зелёным.

- Нет, если ты конечно,занят сегодня, мы могли бы отпраздновать его и завтра. В конце,концов, не к спеху, совершенно не к спеху. Так ты занят сегодня, Пёс?

-Нннет...вроде бы.

- Уточни, пожалуйста! Событие такого масштаба не терпит никакой неопределённости!– Кот сел и воззрился на Пса сверху. - Мы обязаны знать наверняка. Нельзя праздновать такой важный день, как День Рождения, особенно если это ещё и его Место и Время – в спешке! Это просто несерьёзно. Это против всех и всяческих традиций, Пёс. А моя бабушка была убеждена, что именно на традициях держится наш мир. Она даже погибла традиционно - под колёсами автомобиля. Благородная смерть, в защиту своих убеждений. – Кот спрыгнул на пол и подошёл вплотную, нос к носу, ко Псу. – Так что же, ты занят сегодня?

- Нет, Кот. Я сегодня совершенно свободен. –ответил пёс, по- прежнему не сводя глаз с глобуса.

- Прекрасно! Итак, с датой мы определились. Теперь с местом... – он крутанул глобус.

-Австралия! – вдруг выпалил Пёс.

-Почему ... Австралия? – ошарашенно запнулся Кот.

-Потому что я так хочу, – твёрдо объявил Пёс. - Хочу быть родом из Австралии. Из Сиднея. И всё на этом. Что, нельзя?

-Дорогой друг! – Кот официально улыбнулся. - Сегодня тебе нельзя только одно – упоминать это слово! – он снова крутанул глобус, отыскивая Австралию. – Итак...

- Австралия, Сидней, 25 Декабря 1975 года и ...меня зовут Барни.

Кот вновь умолк, внимательно рассматривая Пса. Его и без того огромные зелёные глаза Кота, стали ещё больше.

- Полагаю, что имя Барни выбрано по той же причине, что и Австралия? – осторожно спросил Кот.

Пёс молча кивнул.

- Что ж хорошо...хм.... Барни. ПОЗДРАВЛЯЮ, БАРНИ!!! – вдруг заорал Кот и, схватив пса за лапу, принялся так яростно трясти её, что тот даже прикусил язык.

-Поздравляю, чёртов ты поганец!

-По..че..му по...га..нец? – заикаясь от тряски, удивился Пёс.

-Австралийцы всегда ругаются, это у них навроде национальной черты.- Кот отпустил псову лапу.

- Тебе -то откуда знать?!

- Мне не обязательно знать что-либо, чтобы это стало правдой. Мне достаточно предположить.

- А тебе не хочется, к примеру, предположить, что ты ...

-Нет. Не хочется.

-Откуда ты знаешь, что я хотел сказать?!

- Я не знал. Я предположил.

-Чёртов ты поганец!!!

- Ну вот, я же говорю, коренной австралиец, – задумчиво произнёс Кот, беззастенчиво разглядывая Пса . – Организацию праздника беру на себя. Бушменам не доверяю.

- Но.. – Пёс мотнул головой - Отсюда нам не выбраться. А в двух местах одновременно быть это... это невозможно.

- Всё на свете возможно. Надо только знать как. Ну или хотя бы очень этого хотеть.


На крыше Сиднейской Оперы сидеть было неудобно, поэтому Кот лежал. Как обычно, на самом краю. Пёс тоже лежал, тоже как обычно, чуть поодаль и догладывал огромный кусок стейка из кенгуру. Перед Котом стояла небывалых размеров миска сметаны и четыре пиццы анчоусами, все с бессовестно выгрызенной серединой. Кот сыто рыгнул.

- Ты это...Барни...ты как хочешь...а я не могу больше.

Пёс молча догладывал кость. В его огромных глазах отражалась огромная австралийская Луна и не меньшее собачье счастье.

-Быть в двух местах одновременно – глупо. – невпопад заметил Кот, ковыряясь когтем в зубах. – Проблем - в два раза больше, а счастье, по- прежнему, одно на двоих.

-Да... - сказал Пёс и облизнулся.

-Да... - согласился с ним Кот.


- Розалия, детка! Папа умоляет - ничего не трогай, хорошо, – немного в сторону, как бы не ей, зная, что дочка никогда ничего не трогала и не тронет никогда.

Розалия знает, что папа знает. Просто папа занят. Папа самый, самый лучший, самый умный, самый добрый. Она – его любимица. Все кругом любят папу, а он любит её. И маму, конечно, немножко тоже любит.

Розалия любит приходить к папе в лабораторию. Ей нравится запах бесконечных возможностей, витающий здесь. Полшага до невозможного. Нравятся чистота, блеск, порядок, белые халаты сотрудников и папин голос, над этим всем, здесь другой, не такой, как дома. Всем управляет, всеми командует, всех и всё знает. Никогда не кричит, никогда не сердится – нет времени.

Сегодня в лаборатории они одни. Никого нет и потому непривычно тихо. Последние несколько часов папиной работы и они все будут вместе, целых долгих пять дней – все праздники, Рождество и её День Рождения. Много подарков. Много, много счастья. Много, много, много радости.

Так много, что чувствуешь, как радость под воздействием нетерпения превращается в электричество, материализуясь осторожным покалыванием в кончиках пальцев и чем- то большим и светлым на самом краю глаза, чего пока не видно, но вот- вот уже проявится, произойдёт, настанет. Рози умела, как и папа, схватить счастье и держать его не отпуская, при себе. Ценить его. Уважать. Делать так, чтобы счастье не обижалось и никогда-никогда не уходило. Любить его.

-Пап, можно мне проведать Тибблза?

-Детка, – спокойно ответил профессор Шуман, не отрываясь от записей. –Ты же взрослая девочка и прекрасно знаешь, Тибблза там нет. И никогда не было. Это просто...ящик, дочка. Мы кладём туда обычного плюшевого кота, Рози. Игрушку. Это просто реквизит для ... - профессор у улыбкой постучал себя пальцем по высокому чистому лбу, Розалия же, состроив гримаску, беззвучно повторяла давно знакомую фразу вместе с ним, передразнивая отца, постукивая маленьким пальчиком себе по лбу – мысленного эксперимента.

-Ро-о-зи... я всё вижу, – глядя в полированную сталь боковой стенки центрифуги, сказал профессор, едва сдерживая улыбку. Вот он, момент. Тут надо быть аккуратной. Не переборщить. Спокойно и уверенно сказать, по взрослому, как папа любит.

- Я всё знаю, пап... Я буду аккуратно, обещаю.

- Ну хорошо-о-о... Иди. И чтобы закрыла за собой дверь потомогонку, неудобно отклоняясь на высоком стуле назад, как будто так лучше слышно, кричит профессор Шуман, по прежнему не отрывая взгляда от бумаг.

В коридорах никого. Отзвук шагов отскакивает от белоснежных стен. На душе пусто, немного страшно и весело.

Но этой комнате не пусто, а одиноко. Как будто из неё недавно вынесли что-то большое, старое и хорошее, настолько давно там стоявшее, что оно стало частью самой комнаты, сроднившееся, слившееся с ней полностью и теперь, комната без этого чего-то уже не та комната, что была раньше. И пусть комнату давно заполнили новыми хорошими вещами, всё равно, комната знает, что то старое, доброе, хорошее – уже никогда не вернуть. И грустит. Именно эта грусть превращает комнату из пустой в одинокую. И она же, эта светлая грусть по безвозвратно утерянному, делает комнату живой.

Розалия здесь всегда одна.

-Тибби...ксс ксс ксс...Тибби... Я принесла еды...тебе и Барни. Ты уж поделись с ним, пожалуйста.

Два сухаря, конфета, ломтик бекона, немного лимонада, всё отправляется в коробку.

-Тибби...я знаю, ты слышишь меня. Если всё таки ты решишь, я буду ждать. У меня завтра День рождения. Я... просто оставлю дверцу открытой. Тихо. Одиноко.Пусто.

-Пока, Тибби...я приду снова, как будет возможность.


-Видишь ли, малышка, – профессор Шуман вёл машину не спеша, наслаждаясь ездой, мягким неспешным снегом и красотой рождественского города. Розали сидела сзади и смотрела в окно. Ей было очень хорошо и всё ещё немного грустно. Наверное, надышалась грустью в той комнате. Но чуть-чуть грусти в противовес к счастью никогда не помешает - верный способ оценить счастье полнее. - Видишь ли, – продолжал отец - если Вселенная расширяется под воздействием некоей силы, то сила эта неизбежно должна будет иссякнуть, в итоге и после окончания фазы расширения Вселенная должна будет начать сжиматься. И сжимаясь, неминуемо должна будет достигнуть такой величины, когда в любой своей точке будет одновременно и концом и началом самой себя. В результате - бесконечно малая величина, с бесконечно огромной массой. Отсюда – новый Большой Взрыв, новое расширение, понимаешь? Вопрос в том, в чём причина подобных расширений и сжатий? Зачем...- профессор обвёл взглядом Вселенную, не отрывая руки от руля - это всё?

- Папочка...не сердись, я сегодня снова принесла Тибблзу еды. – Розалия, улыбаясь, смотрит в окно. За окном, красуясь, проплывают нарядные сказочные дома. - Пока кот жив, он же должен есть, понимаешь?

Профессор какое-то время молчит.

- Тебе жалко его, солнышко?

- Нет, папочка. Тибблз жив. И он не одинок. В прошлом году я подарила ему Барни.

- Того самого, что мы привезли из Австралии?

- Да, пап...

- Скажи мне, Роузи, детка... – отец с трудом подбирает слова. Взрослым всегда так трудно спрашивать у детей то, на что, как им кажется, сами взрослые знают правильный ответ. - с чего ты взяла, что Тибблз там, девочка?

Роузи даже не думала над ответом.

- Я так хочу, пап.

Профессор Генрих Шуман снисходительно улыбнулся.


В тёмной, полупустой складской комнате, на третьем этаже университета, сразу же за лабораторией профессора Шумана, в ящике, чуть скрипнув проржавевшей петлёй, приоткрылась незапертая дверца.

Комментарии