ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ
17 ноября 2010 года, 14:49

Обыкновенная История

- Ольга Сергевна, ну что вы, ну правда,Ольга Сергевна….ну уже и так, ну …пожалуйста! – в последнем «пожалуйста» проскочила, как ни старалась Катя её спрятать, злость.

-Барсику…обязательно. От тёти Оли …привет, скажете.... И маме…тоже привет... – с придыханием на паузах сказала Ольга Сергевна, втрамбовывая куриные кости в свежевыстиранный, только что снятый с прищепки полиэтиленовый мешочек, всепонимающе и заранее отметая любое «нет» изящно приподнятыми бровями, - слышать, мол, ничего не хочу. Её холёное веснушчатое лицо светится уверенным благородством человека, делающего нелёгкое, но доброе дело и знающего, что её за это ценят и любят, а отнекиваются просто по привычке.

Катя не любила Ольгу Сергевну. За её глупость, за вечный достаток в доме, за нескончаемые беседы о богатых родственниках за границей, за толстую дочку Иру, Катину одноклассницу «подружку», и главное за то, что у Иры есть отец. Пусть он с ними и не живёт, но он есть. За уроки фортепиано. За постоянные её, Ольги Сергевны, подачки. Дарить уметь надо.

-Барсику…привет, – окончательно утрамбовав кости, подняла на Катю свои красивые пустые глаза Ольга Сергевна, –… и маме. Катя молча кивнула. Не уточнять же, кому привет, кому кости.

Щёлкнув пять раз – Ольга Сергевна очень боялась воров – закрылась за Катей тяжёлая дубовая дверь.

А вот старинную московскую парадную - гулкую, чистую, красивую, пол мраморный, изразцы по стенам не битые, Катя любила. Лёгконого сбежать вниз – 35 секунд, Катя проверяла. И какое бы ни было настроение, на входе в парадную и на выходе из неё Катю всегда ждала светлая, непривычно огромная для уроженки панельки, арка выхода, обрамлённая толстыми красно-зелёными изразцами, витраж вокруг. Красивая, основательная, никогда не скрипящая, не дребезжащая, не бьющая истерично в стену за тобо, но всегда вовремя, с приятно преодолеваемым напряжением уступающая тебе, пропускающая тебя дверь. Моя дверь – втайне от всех называла её Катя. А почему, Катя не знала.

«Буковка…ты меня не забудешь, знаю. А почему – не знаю! »- говорил ей отец. Девчонкой Катя хохотала до слёз над этой шуткой отца. Ну какой же он глупый, хоть и большой. Как это, почему?! Она же его так любит! Вот так вот…вот, – Катя обнимает папину ногу изо всех сил – вот как! Папа смеётся, морщится от боли. Он тогда уже не ходил.

«А почему - не знаю…», - напевала про себя Катя, спархивая по лестнице вниз. Лёгкая как перо, стройная как тростинка, думала о себе Катя, летя вниз и улыбаясь. Выскочив из парадной через свою дверь, она во всю душу, разом, до боли в груди вдохнула летней Москвы, чуть подержала в себе и … на выдохе налетела на входящего в парадную человека.

Куриные кости разлетелись по мостовой постыдным доказательством чего-то непристойного.

«Как лиса из курятника..», - вдруг подумала Катя и не глядя на того, на кого натолкнулась, неожиданно для себя самой, расхохоталась. В воздухе кружились, плавно опускаясь на мостовую, листки бумаги. Вероятно, из его рук.

-Извините, извините…я сейчас, соберу, соберу, – повторяясь, засуетился человек.

Очки, кучеряшки, рубашка с короткими рукавами, подтяжки, чистые, выутюженные «в стрелку» брюки. Порхающие бумажки оказались на поверку нотами.

Шопен, отметила Катя. Шопен и куриные кости.

-Брось… – у Кати была такая дурацкая привычка, тыкать. Эту привычку приходилось маскировать посредством едва уловимой паузы в словах, которую те, кто Катю не знал, принимали за «фефект фикции» и даже находили в этом особой шарм.

– Брось-те кости, – в рифму сказала Катя, отчего стало ещё смешнее.

Парень поднял глаза и посмотрел на Катю снизу. Карие, близорукие, бесконечно удивлённые...

-Но ведь это ваши, - начал было он и вдруг вспыхнул, как маков цвет, зашёлся таким ярким алым, что Катя даже испугалась немного.

-Это …не мои…это… – Катя отчётливо почувствовала, что лопается от смеха. – ...это ... Ольги Сергевны… - не выдержала, снова расхохоталась.

Парень вдруг тоже рассмеялся. И так в тон, так негромко, весело и хорошо он смеялся, чуть покачивая кучерявой головой, что Катя вдруг стала смеяться тише, чтобы только слышать, как здорово смеётся он.

Пластинка на зубах. Высокий. Худой. Очень, очень чистый какой-то весь. От взгляда до кончиков светло коричневых замшевых туфель.

Отсмеявшись, оба принялись откровенно рассматривать друг друга. «Какая же она красивая», – думал он и она видела, что он так думает и думала: «Какая же я красивая!».

Катя протянула ему руку.

- Екатерина. – так себя называла Катя.

- Давид – ответил он, , кончиками длинных пальцев взял её руку в свою и…легко коснувшись губами, поцеловал.

Катя замерла, прислушиваясь к себе. Советское воспитание требовало пощёчины. Но рука отягчённая поцелуем, не поднималась. Рука явно хитрила.

-Повтори..те – сказала она, с трудом уступая желанию скорей перейти на «ты». Давид вспыхнул. Опять ярко, даже ярче, чем в первый раз. Катя улыбаясь, откровенно и беззастенчиво рассматривала его.

-Просто вы сказали так - Екатерина. Катям жмут руки. Екатеринам - целуют. – оправдываясь, Давид улыбнулся, без стеснения блеснув жутковатой зубной пластинкой.

Катя продолжала молча улыбаться и глядеть на него во все свои огромные, зелёные глаза. Она знала, как легко тонут в них мужчины, но ни по возрасту своему, ни по характеру ещё ни разу никому не позволила утонуть. Желающих было множество, но всех Катя спасала заранее. Никто не погиб. А тут ей вдруг пожелалось ему погибели. И он тонул, задыхаясь от биения собственного сердца, которое вот-вот выпрыгнет наружу, горлом. Его сердце билось в том самом особом, неровном ритме, от которого приходят в смущение и замешательство величайшие косные силы этого мира. А уж когда оба сердца...что за силища.

Повинуясь этой силе, Земля чуть накренилась по оси и их понесло, рука об руку, по бульварам улицам и скверам звенящего летом огромного города, которого они даже не замечали. Услужливо расстилались им под ноги площади, вежливо уступали дорогу перекрёстки, незаметно отходили с дороги огромные здания. В тот день в киосках продавалось самое вкусное мороженое, самые весёлые воробьи были вызваны щебетать в скверы, по дороге попадались только улыбающиеся, веселые, облитые солнцем с ног до головы люди. Был и дождь. Тёплый, воздушный, приятный. Он не намочил Катино платье, потому что Давид, отказавшись пережидать ливень в ГУМе, там же взял и купил зонт. Огромный, чёрный, надёжный, очень солидный. С ручкой под кость и значком, изображающим трёх слонов, стоящих друг к другу спинами и поднявших хоботы вверх. «Зонт индийский. «Три слона» - гласила бирка. Зонт был настолько шикарен и солиден, что они шли, прижимаясь под ним друг к другу исключительно из желания, вовсе не из необходимости. Возникни у них, например, желание перевернуть его и поплыть по утонувшей в ливне Москве, отгребая ладонями забортную воду – запросто. Но не было необходимости.

Необходимость вообще побаивается влюблённых. Потом она, конечно берёт своё и прорастает сквозь счастье острыми перьями лукового горя, пустыми тыквами обманутых надежд и пустоцветами житейских разочарований. Но это всё потом. А сегодня весь бесконечный воскресный день был перед ними и все их огромные девятнадцать лет позади. И в течении всего дня никто из них не вспоминал ни про кости, ни про Шопена, ни про пропущенное кем-то занятие у Ольги Сергевны.


Звонок был настолько приятным для уха, что она даже не поняла вначале, что это звонок. Не сигнал, должный привлечь внимание, а какой-то умоляющий о снисхождении, мелодичный звук. Даже не звук. Отзвук. Нет. Рано. Ещё есть время. Время…


Оба хорошо играли на фортепиано, с той только разницей, что Давид играл гениально. Давид не умел лгать, она не умела всего остального. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы началась их новая, совместная жизнь. Одна комната в общежитии и целый мир в их сердцах. Сотни миллионов взаимно оправданных колебаний в день. Постоянная, неразрывная, надёжнейшая взаимосвязь непрерывно нуждающихся друг в друге людей.

Назови его по имени, когда его нет рядом, и он перезвонит через час: «Катюша…ты как?». Оставь он дома партитуру по забывчивости и она через час, у его училища «Давочка, ты забыл…»

Это было счастье. Чистое, незамутнённое. Втридорога ценное тем, что было полностью осознано. Он не писал ей стихов. Она не пела ему романсов. Простая незамысловатая моторика жизни, когда дышишь любимым человеком и…и всё тут. Любишь, не любишь. Как узнать? Нет границ. Где ты, где она – не ясно. И знать не хочется. Есть воздух, напоенный сладким ароматом присутствия того, другого – дышишь им. Нет - дышишь обычным и ждёшь. Всё.

И нищета невероятная. Естественная, чем ещё более отвратительная. Такая дрянная, пожизненная советская нищета, с рабским прогибом, когда имея кусок хлеба и место, где его положить, считаешься имущим.

Имея буханку – зажиточным. Имея хорошо накрытый стол – богачом. Имея стол, связи и деньги и кое-какую уверенность в завтрашнем дне, нормально положенные по рангу не ленивому, умному, здоровому мужчине, – считаешься рокфеллером.

Нищета тела, порождающая, в обратном порядке, нищету духа, посредством непрестанного его унижения. Музыкант не должность, щёки не наешь.

Вобщем, он сдался первым. Она даже не поняла, что случилось.А он страдал, из-за того, чего он не мог ей дать ничего, из того что должен. Ни платья нового, ни нитку жемчуга. Она никогда и не знала, что он ей что-то должен.

Должен был. Себе, в первую очередь.

Желание обладать, обязательно должно быть подкреплено правом возможности. Мужчина должен иметь возможность одевать и право раздевать свою женщину. Покупая ей подарки, балуя её, давая ей больше того, чем нужно, чтобы не умереть с голоду, он оправдывает право называть её своей, прежде всего перед самим собой.

Многое, почти всё, конечно, зависит от женщины. Единицам, достаточно самой любви, без кофорта и материальных благ, сверху. Но это такая же инвалидность духа, как и уверенная в собственной всемогущести возможность купить всё на свете. Душа и тело, раз уж они встретились, жаждут гармонии, без удушающего перекоса в ту или иную сторону. Задача женщины - создавать надежду. Задача мужчины- оправдывать её, всемерно. Если условия достаточного и необходимого соблюдены – вот вам и счастье. Нет, учитесь и пробуйте снова.

Он учился. Он закончил консерваторию, но не попал в выездные - еврей. Ей было всё равно. Его это стало раздражать - один суп на двоих.

И однажды, проходя мимо ресторана «Астория», он зашёл и пройдя прямо к директору- и как не задержали только – это же АСТОРИЯ…сам ДИРЕКТОР, взял и предложил себя. Директор попросил показать руки. Увидев его пальцы, согласился. Через месяц он купил ей новое платье и они уехали в Пицунду. Через полгода Давида Гершмана знала вся ресторанная Москва.

Ещё через год, когда умерла мама Давида, он начал пить. Не от горя, а так...по необходимости. Время пришло. Он всегда очень стеснялся себя, пьяного, приходил к утру, падал на диван и засыпал.

Что это? Почему?!, спрашивала она себя. Чувствовала одно – никого у него нет там, на всегда чужой «стороне».

Давид Гершман поступил, как и свойственно красивым и слабым людям - не простил себе. Не простил себе, выменянного в обмен на право казаться «настоящим» мужчиной, невозможности быть музыкантом. Ах, Давид, Давид...

Нет ничего пошлого в ресторанной музыке. Пошло выдавать её за то, чем она не является и издавать миллионным тиражом, отупляя вкус, чтобы потом легче было сбывать следующую порцию нечистот – вот это пошлость. А так…музыка, какая есть. Не Скрябину же внимать, под жаркое.

Но перечитанные, излишне духовно пресыщенные, безжизненно прекрасные люди, брезгливые ко всему, что не укладывалось на их книжную полку, родители Давида, вбили в его, к несчастью, гениальную голову с самого детства, что отсутствие денег лучше, чем отсутствие души. Что само по себе, конечно, верно. Но они забыли объяснить ему, что в отсутствии денег, как таковом, души тоже нет. Они также забыли сказать ему, что, выбрав путь – нужно просто идти. Да не забыли они. Не могли. Потому что сами не знали.

Несвоевременность - основа всех трагедий. Возьми вы тогда, Белла Соломоновна Гершман, в руки лицо своего сына, встряхни его в ладонях,как бывало в детстве и скажи вы ему, в тот самый момент, когда он поверил, что поступил правильно, бросив карьеру пусть и советского, но всё же музыканта:

«Давид Гершман! Мейнен херц! Перестань метаться от первых пальцев страны к балаганному тапёрству! Выбери своё и иди! Спокойно. Ничего не бойся, мейнен зон, сегодня не выездной – завтра выездной. Послезавтра. Будет. Перестань мучиться и возьми, что дают. Проси больше, но не отказывайся и от этого. Встань с колен, Давид Гершман! Не ради меня, так ради неё! Она прекрасна, Давид. А ты так себе. Имея всё, чтобы взять, ты молишь о каких-то крохах в подаяние. Прекрати молить Его о прощении и счастье, Давид Гершман! На коленях ты, может, и получишь первое, но никогда – второе! Не увидит счастья тот, кто ждёт его. Встань! Тянись к счастью на цыпочках во весь рост и дальше, до хруста позвонков, до боли в скрежещущих зубах, тянись. Стоя ты – ближе к Богу. Кто ближе, тот и получает. Если перед кем тебе и просить прощения, так это перед ней, Давид. Мужчине колени нужны для благодарности перед Богом, Давид. Всё остальное для жизни. Не бери пример со своего отца. Он таки исключение из правила. Встань и иди!»

И очень возможно, что Давид Гершман бы встал и пошёл, потому как умел слышать и слушать. Иочень возможно, что Давид Гершман в своих снах не играл бы Первый концерт Чайковского для фортепиано с оркестром в Кремле, а в жизни Вилли Токарева в «Астории» и не спивался бы где-то очень между.

Но Белла Соломоновна тогда промолчала, любуясь красивым профилем сына и так любящей его красавицей женой. Если бы Катя знала. Если бы она тогда понимала. Она бы сделала это сама. Она бы …Но на сослагательном наклонении, в будущее не попадёшь.

Два года пил Давид Гершман, гениальный музыкант, лучший музыкант московского общепита. И Катя терпела, генерируя ту самую надежду, ради которой была создана женщиной. Надежду на лучшее. Но Давид не чувствовал ничего.

Он даже не сразу почувствовал, когда Катя ушла. И даже не очень переживал – ведь появилось новое подтверждение его теории о собственной избыточной гениальности, мешающей ему быть счастливым. Всё против него. Весь мир. Он один. Одинокий Давид, в поле не воин. Любимая ушла. Повод пить, Давид Гершман. Такое горе. Не повод бежать за ней, ревнуя и безумствуя, не строить заново дом для неё и всеми правдами и неправдами тянуть ту, которую любишь, к себе. Не повод.

Давид Гершман выбрал себя. Не осудим. Это привычка, изменить которой дано не многим.

Катя переехала к маме в пригород. Не деревня, не город. Слишком далеко до, слишком близко от. Периферия, одним словом. Поступила работать учителем музыки в школу.

Окончательно развалился СССР. Окончательно появился интернет. От Давида ни слова, ни звука, ни строчки. Кате исполнилось 30 лет и она тайком от всех завела себе запись на сайте знакомств с компьютера в школьном кабинете информатики. С тайным страхом и восхищением перед возможностями сети раз в неделю проверяла. Возобновила знакомство по той же сети с Ирой, дочерью Ольги Сергевны. Та была очень рада встрече. Очень. Как же, хорошо, что у красавицы Катюши тоже не вышла жизнь. Перемигивались дурацкими смайликами.

В одну из Суббот, она обнаружила сообщение от какого-то вроде бы американца. «Zdravstvujte Katja. I am Rudolf». Практиковалась на нём в английском около полугода. Когда выяснилось, что у толстенького, лысенького 55-ти летнего барона Рудольфа фон Эскера поместье в Альпах, друг кардинал во Франции, кофейные плантации в Бразилии и четыре своих парохода, что он разведён и Катя ему давно нравится, подружку Ирину скривил такой паралич лицевого нерва, что она даже думала удалить Катю из друзей, но не решилась. А вдруг та станет баронессой?

Катя ни во что не верила тогда. Жила. Учила. Посмеивалась над Рудольфом. Над Иркой.

Не верила и сейчас, сидя в шикарном люксе отеля Marriott, в ожидании будущего мужа. Не номер, дворец. Одной страшно.

Опять этот тихий, красивый звук. Не привыкнуть никак, что телефон.

-Ms Esker? Your husband lets You know of his presence! He is here now at a reception and currently awaits for your permission to come up. Shall I pass it over to him?.... -

-I need more time, Rudolf. More time… Can You buy a bit for me?

-Darling…Anything for you, child…

-Spasibo, Rudy!

-Anything, Katja. Any. Thing. You know, I mean it.

-Just time. That should be enough.

Будущая баронесса Катерина фон Эскер, положила трубку. Она же, красивая, нежная, чуть бледная, отразилась в зеркале. Удлинённоё каре, строгая прозелень глаз, изумрудная, в тон, брючная пара от Chanel - на заказ, личное знакомство Руди с этим домом моды, изящная нить пергаментно бледного, почти прозрачного жемчуга на тонкой, породистой шее, кольцо на пальце, бриллиант стоимостью с подмосковную виллу, фамильная драгоценность. Нет больше Кати. Баронесса фон Эскер.

На телефонном столике брачный контракт. Поместье фон Эскеров в Австрии переходит ей, как только она станет его женой. Москва перестанет быть её. А поместье, значит, станет.

Ну так надо попрощаться с Москвой.

Сумочка, перчатки на выход.

- Серёж…, -негромко окликнула она болтавшего со швейцаром у входа в отель, водителя.

Серёжа улыбнулся и приветливо помахав ей рукой, принялся без паузы пересказывать содержание их разговором со швейцаром. Чего не позволил бы себе ни один водитель в мире, кроме русского водителя. Но Сергей же успел полюбить Катю за последнюю неделю, она такая хорошая, добрая, не задаётся. Баронессу фон Эскер он знать не знает, этот Серёжа, но уже презирает, наверняка. Вечная русская необходимость любить, чтобы уважать.

Шикарный Mercedes, двигался так плавно и тихо, что казалось, это Москва, красуясь напоследок, сама плывёт мимо. Пресня, Аргуновка, Большой, Университет. Думала заскочить в университетскую кафешку, съесть сосисок, запить кефиром, но вовремя очнулась. В шанели своей…какой универ.

- Серёжа …

-Да, Катерина Вячеславовна…

-Давай….вот сюда. Цветы по дороге, и вина купить. - Дала адрес Ольги Сергевны. Костей ей, что ли, привезти? Куриных.

Поехали. Дорога не близкая. Пробки, опухоль дорожная. Как тромбами закупоренная, стоит, гудит Москва. Ай, плевать…в машине тихо, свежо, прохладно. Везут баронессу фон Эскер прощаться со своей бывшей учительницей музыки. Баронесса сегодня не спешит.

Она раскрывает книжку. Старую. Потёртую. Любимую. Крохотный, в пол ладони томик Блока. Давин подарок.

Из книги выпадает сложенный вчетверо листок. Баронесса фон Эскер смотрит на него с любопытством, Катя холодеет.

Разворачивает, как приговор. Медленно. Нехотя. Затёртый по сложенным краям, исписанный знакомым нервным почерком. Мелким, как только он мог.

«Струится зеленоокая,

Неподатливая благодать.

Дай стихами и поцелуями,

Разволную твою я гладь!

Растревожу тебя до исступи,

Разревную всю - а потом,

Успокоишься как да отдышишься,

Обожженная жадным ртом,

Шепну «Не бойся! Руку тонкую,

В мою – неумелую – дай!

Я тебя в себя принимаю,

Ты меня в себя принимай!»

А наскучу поутру – прочь гони!

Кто по сердцу, оттого и под ним.

Каждый день выбирай меня заново,

Что на ночь одну, что на жизнь…»

Твой Д.Г.

Катя заплакала в голос, не стесняясь Сергея.

Тот принялся было вначале успокаивать, но потом остановил машину на обочине, прямо на тротуаре, и вышел. Перекурить.

Катя, Катенька...ты поплачь, моя хорошая. Ломбард, а не жизнь. Заложил душу раз, выкупаешь тройной ценой. Пятерной. Стократной. А не выкупишь, пропал. Нет жизни вовсе. Одни пени да проценты. Уже и не любовь к Давиду живёт в твоём сердце, а так… тоска. Но тоска неизбывная. Ей, тоской этой платить тебе, Катя…за что?! В чём вина?! Вина, так мешающая Кате, стать уже наконец, баронессой фон Эскер?! Не заслужила? А кто заслужил? Ирка? Ольга Сергевна? Чем виноват Давид Гершман, что не в масть к жизни пришёлся? Чем виновата она? Чем виноват Рудольф, что любит?!

За что платить тебе, жизнь, такой ценой непомерной – будущим своим, за прошлое?

Поплачь, Катя. Нет ничего. Вообще ничего. Ни правды. Ни лжи. Есть только тот, кто стоит чуть впереди и слева, закрывая собой твоё сердце. Или нет его. Так что ты уж прости себя, пожалуйста.

И всё, Катя. Всё. Хватит... Вся твоя правда в жизни помещается в одном сегодня. И вся она, эта правда жизни, состоит в том, что нет в ней никакой правды. Одна жизнь. Давай, подкрась баронессу и поехали. Москва слезам не верит. И любви тоже, как оказывается.

Попробуем деньгами.

Она постучала пальцами в окно. Сергей сел, завёл и они поехали. Катя достала из несессера баронессы всё что нужно и сделала всё, что нужно, чтобы они с ней друг от друга не очень отличались. У Катерины фон Эскер не может быть красных глаз, опухших век и развороченной души. Подведи, подкрась, подклей. Ольга Сергеевна не дождётся. Соберись. В гости к врагу едем.

- Катююююшакатюшаааакатюша....- непрерывным кришнаитским речетативом запричитала Ольга Сергевна - раздевайся, проходи, милочка, проходи....

Что ни говори, а у Ольги Сергеевны в доме хорошо. Очень чисто, очень зажиточно, без мещанства, красиво. Отличный дом. Известный в Москве дом, известной воспитательницы талантов. Отсюда и достаток известный.

- Ты знаешь...Ирка приболела, её не будет – без стеснения соврала Ольга Сергеевна – мы с тобой вдвоём поболтаем, почаёвничаем.

Поболтали, почаёвничали. Прошёл час. Отличный час. Отличный чай. Отличный торт. Отличный дом.

-Ольга Сергеевна... - во время паузы в разговоре, баронесса фон Эскер поставила изящную кружечку с чаем на стол так точно и плавно,что китайский порцелан, даже не звякнул о стеклянную поверхность. Баронесса сама удивилась. – Ольга Сергеевна, можно вас попросить?

-Пожалуйста, Катя... – голубые глаза Ольги Сергеевны, смотрели спокойно, радушно.

-«А вам никто никогда не говорил, что вы сволочь? - спросить бы в лоб. Но ни у Кати, ни тем более у баронессы фон Эскер уже злобы на такое, не осталось. За отличным чаем, наверное, растворилась. Ну и отлично, обе за тем и приходили. Чтобы найти, за что простить. Нашли. Да вот хоть за чай. За торт. За дом.

-Ольга Сергевна...- но в малой мхатовской паузе Катя себе отказать всё же не смогла, в упор рассматривая бывшую учительницу -...будьте добры... заверните мне вашего пирога с собой. Весь. Можно?

Выходя из подъезда со свёртком в руках, Катя зацепилась изумрудной полой своей шанелины за дверь. Ткань угрожающе затрещав, выдержала, но Катю, развернуло, по ходу движения так, что она невольно описав изящное полу-фуэте на правом каблуке, чуть не впечаталась в дверь. Точнее в торт, а торт уже, в дверь.

Краем глаза она видела, как Сергей выскочил из машины, подбежал, перехватил разваливающийся в руках свёрток, она отдала, не поднимая головы, неуклюже и резко отцепилась, подала руку Сергею.

Он взял её руку длинными тонкими пальцами и поцеловал.

Каждый из нас знает, что теория относительности верна. Время и вправду относительно. Иногда мчится в скачь, глотая годы, как воду, иногда замирает послушно, вбирая их обратно в себя, за мгновения. Катя замерла. Буквально оледенела вся. На бесконечно долгие пол-секунды. Потом только, спустя вечность, подняла глаза.

Давид почти не изменился. Взгляд только чуть поблек. Баронесса движением кисти остановила подскочившего было Сергея, отправила его обратно, к авто.

-Ольга Сергевна сказала...

Катя закрыла ему рот поцелуем до того, как он успел договорить.Чтобы он не успел договорить. Чтобы он успел не договорить. Сколько прошло времени, никто не скажет, кроме самого времени. В чём считать? В солёных слезах, что катились из его глаз, к ней на щёку? В судорогах пальцев, страшащихся отпустить, хоть на мгновение. Секунды, годы, тысячелетия длился этот поцелуй.

Скользнуть в подъезд - своя дверь пропустила - забиться под лестницу, вжаться, впиться друг в друга. В слепом пыльном жарком полумраке любить друг друга, коротко, неистово, отчаянно беззвучно, исходя слезами, всё взять, всё отдать, вне времени, стыда, греха и закона.


Давид и Екатерина Гершман сейчас живут в Москве. У них двое детей, девочки. Давид концертирует по миру и преподаёт. Катя работает переводчицей в английском посольстве. После десятой годовщины их свадьбы, буквально на следующий день, Кате на мобильный позвонил человек, говоривший с лёгким немецким акцентом. Звонивший отрекомендовался адвокатом. Просил о встрече немедленно, договорились.

Выходя из шикарного адвокатского офиса в центре Москвы, бледная, заплаканная Екатерина Гершман, держала в руках, на некотором отдалении от себя, будто боялась обжечься, две чёрные кожаные папки, с тиснёным золотом грифельком «RvЕ» на титульных сторонах и небольшую деревянную коробочку.

В папках было – свидетельство о смерти барона Рудольфа фон Эскера в одной и дарственная на его поместье в Австрии, в другой. В дарственной было указано, что поместье переходит в личную и безраздельную собственность г-жи Е. К. (урождённая N.) в случае, если на момент смерти Рудольфа фон Эскера, нынешнего владельца поместья, госпожа Е.К будет состоят в действительном браке, не менее 10 лет.

В маленькой же деревянной коробочке находились женские часы, изящный французский «Briguet» с гравировкой «Time is yours now» на обратной стороне и короткой запиской, на английском.

«Dear Katja!

Bought you a bit of Time...just as you wished.»

RvE

Комментарии