Леонид Десятников является, без сомнений, одним из самых интересных представителей современной российской музыки. Его стиль — эмансипация консонанса, преображение банального, минимализм с человеческим лицом; излюбленный жанр — «трагически-шаловливая вещица». Основные сочинения: камерная опера «Бедная Лиза»; «Дар» — кантата на стихи Державина; «Любовь и жизнь поэта», вокальный цикл на стихи Д. Хармса и Н. Олейникова; «Свинцовое эхо» для голоса(ов) и инструментов на стихи Дж. М. Хопкинса; «The Rite of Winter 1949», симфония для хора, солистов и оркестра. С 1996 года Десятников интенсивно сотрудничает с Гидоном Кремером как композитор («Wie der Alte Leiermann...»; камерная версия «Эскизов к Закату», «Русские сезоны») и аранжировщик произведений Астора Пьяццолы. Автор саундтреков к фильмам: «Закат», «Затерянный в Сибири», «Подмосковные вечера», «Серп и молот», «Мания Жизели», «Кавказский пленник», «Москва».

— Расскажите, а как у вас всё начиналось, как вы стали композитором?

— Это было так давно, что я уже и не помню. Я начал сочинять музыку примерно в лет десять. Помню, что первым моим сочинением была песня о Ленине, кажется она была в соль-мажоре. От Ленина я довольно быстро отошёл. Я учился как пианист в обычной районной музыкальной школе в городе Харькове. Моя любимая учительница, зная о моих композиторских опытах, посчитала, что мне нужно перейти в среднюю специальную музыкальную «десятилетку». Обычно такие школы существую при консерватории. Поэтому в восьмом классе я туда и перешёл. Меня приняли на факультет музыковедов и теоретиков, поскольку специальности «композитор» там не было. Но там был факультативный предмет по композиции. После окончания школы я поступил в Ленинградскую консерваторию уже на композиторский факультет.

— Кроме музыки к опере, вы также пишете и для кино. Что вас больше привлекает, что вам больше интересно?

— Был продолжительный период в моей жизни, когда мне было интересно абсолютно всё. Я, кстати, не только оперы пишу, но и камерную, и хоровую музыку. В частности, только что написал музыку для хора «Kameer». В последнее время от кино я отошёл, больше склоняюсь к чистой музыке. Когда я писал оперу «Дети Розенталя», то она поглащала всё моё время и мне приходилось отказываться от предложений из кинематографа, поэтому у меня был большой перерыв. Но в прошлом году я написал небольшое количество музыки для фильма Алексея Учителя «Пленный». Сейчас у меня есть ещё один сюжет, связанный с кино, но я не знаю, как он будет развиваться, поскольку у меня много работы, много заказов. Но если я успею, то получиться ещё один саундтрэк.

— Считаете ли Вы «Детей Розенталя» своей лучшей работой?

— На сегодняшний момент это самая монументальная моя работа. Но лучшая или нет, это не мне судить, потому что автору очень сложно ценивать свою работу. Он не может быть объективен.

— Как возникла идея написать оперу с Владимиром Сорокиным?

— Когда мы приступили к работе, к этому моменту мы были в дружеских отношениях. Мы сошлись ещё тогда, когда работали над кинофильмом «Москва», где Сорокин был автором сценария, а я был автором музыки. Но поскольку в кино сценаристы и композиторы не встречаются никогда, потому что сценарий пишется в начале проекта, а музыка в конце, то это сложно назвать нашей совместной работой. Мы приятельствовали и время от времени мы заговаривали о том, чтобы сделать что-нибудь совместно. А когда возникла идея заказа оперы, которую предложили мне, я нисколько не сомневался в том, чтобы в качестве напарника и соавтора выбрать Владимира Сорокина.

-Вас не пугала его скандальная слава?

-Для меня это не имело никакого значения. Репутация какого-либо художника меня не очень волнует, мне гораздо важнее понять самому, что он делает. Тогда я оценивал и оцениваю сейчас творчество Сорокина довольно высоко. То, что говорили и будут говорить об этом всякие идиоты, меня абсолютно не касается.

— А что вас привлекает в творчестве и текстах Сорокина?

— Во-первых, их необычайная музыкальность, их архитектурное совершенство, их выстроенность по законам, может быть, музыкальных и архитектурных форм — то, что в литературе довольно редко встречается. Когда я познакомился с его текстами, ранними рассказами, я был очень сильно впечатлен. Это было совершенно необычно и не похоже ни на что. Было ощущение, что появилось что-то новое, появилось необычайно мощное дарование на поле российской литературы.

— После какого произведения о вас стали говорить?

— Я не очень это регистрировал, но к моменту, когда в Москве начались все эти скандалы, связанные с постановкой «Дети Розенталя», мою работу достаточно хорошо знали в узких профессиональных кругах. И для круга любителей камерной, академической музыки, также для людей которые ходят в филармонию, моё имя для них не было чем-то незнакомым. Благодаря усилиям PR служб государственной Думы и прочего шума, мою фамилию узнали люди, которые не имели никакого представления о том, что такое опера, симфония или струнный квартет. Не знаю, насколько им пригодилась эта информация, потому что я по-прежнему не собираюсь становиться каким-то супер-популярным композитором и автором песенок. Это не входит в мои задачи. Поэтому они узнали эту фамилию, благополучно её забыли, а я продолжаю существовать в каком-то ограниченном, территориальном, в том числе, пространстве. Меня вполне это устраивает.

— К сожалению, так получается, что для того, чтобы о тебе узнали, обязательной составляющей является шумиха и скандалы.

— Я много об этом думал и в конечном счете я прихожу к выводу, что мой случай был не единственным. Скажем, имя Альфреда Шнидке, о котором сейчас все знают, в свое время стало известно благодаря скандалу в газете «Правда». Всё это было в дремучие Советские времена. Ещё один классический пример: скандал вокруг балета «Весна Священная» в Париже, в 1913-м году. Печально, но это так. С другой стороны, а как бы они ещё узнали? Ведь то, чем занимается серьезный композитор, настолько сложная вещь.

— Вы упомянули, что написали музыку для нашего хора «Kamēr». А как насчет нашей Латвийской Национальной оперы? Хотели бы вы сотрудничать с нашим режиссером, Андрейсом Жагарсом?

— С Андреем Жагарсом меня связывают очень дружеские и теплые отношения, но мне никогда не приходило в голову навязываться кому бы то ни было. Если бы мне предложили работу какую-то.

— Есть ли какие ни будь проекты, заказы, на которые вы ни за что не согласились бы?

— Ни за какие деньги?

— Ни за какие.

— Таких множество. Мне легко от этого отказываться, я просто не умею это делать. Я не могу быть слишком примитивным. Я могу играть в примитивизм в своей работе, но мне не хватает столько непосредственности, которая есть у авторов песенок. И потом, это совершенно другая инфраструктура, в которой существует вот это всё.

— Как вам кажется, как Рижская публика приняла «Детей Розенталя»?

— Мне кажется, что очень хорошо. В высшей степени доброжелательно. Но, вы знаете, это очень субъективно. Когда «Детей Розенталя» показывали в Петербурге, это было в день моего пятидесятилетия, мне показалось, что публика была необычайно энтузиастической. Я был очень рад и растроган. Через день я прочитал рецензию в газете, где было сказано, что публика была холодна. Так, что мне показалось, что в Риге всё было хорошо, а как было на самом деле я не знаю.

— Вы читаете критику, ведь так? Зачем вам это надо?

— Не знаю. Поскольку я много времени провожу у компьютера, поэтому не то, что время от времени, а достаточно регулярно читаю, что обо мне пишут. Если бы у меня не было бы компьютера, вряд ли бы я был настолько энергичен, чтобы бегать за газетами.

— Часто ли Вы слушаете музыку?

— Наверное, не очень часто — я не настоящий меломан. Я знаю людей, которые каждый вечер ходят в филармонию, но я крайне редко.

— Если слушаете, то, наверное, слушаете классику?

— Нет, что вы. Я слушаю абсолютно всё. Знаете, если вам встречаются люди, которые говорят, что они слушают исключительно классику, не верьте. Мы живем в таком мире, по крайней мере в России, где настолько силен музыкальные террор со стороны популярной музыки, что от этого невозможно скрыться. Ни в одном ресторане не возможно избавиться от присутствия музыки. По своему родному городу Петербургу я передвигаюсь при помощи маршрутного такси — это ужасный опыт, потому что я вынужден слушать музыку по вкусу водителя этого такси. И это абсурдная ситуация, которую невозможно исправить. Потому что людям, включающим свою музыку, невозможно объяснить, почему это плохо, почему это является насилием. Поэтому я вынужден слушать всё.

— Насколько отличается московская публика от питерской? Мне всегда казалось, что последние являются более культурными, либо это у меня стереотипное мышление.

— Возможно, вы правы. Но в отношении меня, особого различия нет. Ко мне публика исключительно добра и благожелательна и в Москве, и в Петербурге.