Владислав Наставшев: «Иногда хочется нарядиться крокодилом и лежать на сцене»

фото

Woman | 10 мая 2017 года, 23:13

Театральная группа #КакМнеТеатр сделала настоящий подарок театралам — организовала встречу с самым ярким современным латвийский режиссером Владиславом Наставшевым.

Владислав Наставшев - считается одним из наиболее сложных молодых режиссеров. На сцене он строг и суров, в жизни - полон тайн и загадок, но всегда определенно талантлив и невероятно одарен.

фото

"Я поехал поступать на актера и поступил, потому что не понимал, что делать со своей жизнью. Хотелось каких-то приключений, а не преждевременно взрослеть, оседать и копить на холодильник и стиральную машину.

Мама всегда хотела сделать из меня скрипача, а когда началось половое созревание, то начались другие проблемы и другие интересы. Мне казалось, что работать в театре — тоже самое, что быть классическим музыкантом, только добавляется общение. Музыкант же всегда один на один со своим инструментом.

Когда пришел протест против какой-то уединенности, я бросил заниматься скрипкой и театр стал для меня шансом избавиться от одиночества. Теперь кроме работы у меня мало что есть.

фото

С одной стороны мне хочется дружить с актерами, потому что мне больше не с кем дружить. Но я понимаю, что это не очень нужно и не очень правильно.

Актеру и режиссеру нужно понимать и чувствовать друг друга. И это обязательно. Но понимаю артистов, которые не хотят со мной общаться вне репетиции. Потому что им очень хватает моей требовательности и моего террора там. Они просто хотят отдохнуть, и это понятно. Раньше было обидно и я считал их предателями, а сейчас сам не хочу с ними общаться вне работы. Раньше мог им, бедным, в ночи звонить и что-то выяснять, а сейчас уже даю отдохнуть. Потому что иногда все всё понимают и без такого углубленного общения.

фото

Многие артисты боятся со мной работать, потому что я достаю из них такие вещи, которые они стараются спрятать. Я пытаюсь вывести их на территории, где им будет неудобно, пытаюсь увести из привычной зоны, а это никогда не бывает приятно.

Но представление о театре, как о чем-то таком приятном, где можно просто сесть, попить кофе, потом мило порепетировать, что-то попробовать — ошибочно. Потому что театр — это сложнейшей искусство, которое занимается исследованием человеческой души.

«Медея» и для меня, и для Гуны (Зарини) была совершенно новая история, эксперимент. Мы же все хотим остаться в зоне комфорта и нам очень сложно выйти из неё и попробовать какие-то новые штуки. Вот «Медея» стала именно таким выходом. Потому что ни она не играла ничего подобного, ни я ничего подобного не ставил. Это был очень трудный и мучительный поиск. И когда случилась премьера в Москве, мы ее играли с ощущением провала, очень переживали и нервничали. Но потом прошло несколько лет и только потом мы поняли, что же на самом деле сделали. Я не говорю, что это прорыв в мировом театре, но это был прорыв для меня.

Мало верю, что искусство способно изменить мир. Большой вопрос еще, может ли с этим справиться наука? Думаю, что нет.

фото

Тарковский считал, что нет смысла превращать в кино или спектакль литературные произведения искусства, потому что это произведение уже приняло свою идеальную форму в виде текста. И этот текст уже случился. И с ним не имеет смысла дальше работать. Гораздо интереснее работать с текстами несовершенными.

Поймет ли зритель — вопрос десятый. Хорошо даже, если не поймет. Наоборот, скажет: «Что это?», «Как это вообще?!» И надо делать еще острее. Так, чтобы у людей вообще было короткое замыкание. Но иногда хочется, конечно, спокойствия и медитации.

Я себе — самый большой критик. Режиссура — точная наука. Это как математика. Если у тебя что-то неверно рассчитано и в корне неверно придумано в самом начале, то потом и результат, который видит зритель, тоже несовершенен, и то сразу видно.

Поэтому и нужны эти мучительные поиски во время репетиции. Чтобы не ошибиться, чтобы артисты не чувствовали себя идиотами на сцене, чтобы у них было пространство жить и творить. Актер же это все выносит на сцену, и моя задача, как режиссера, чтобы актеров не подставить, а наоборот, придумать им самое выгодное существование. И это очень большая ответственность.

Ощущение неудачи преследует меня после каждой постановки. Было пару раз, когда я понимал: это безусловно удача. Но даже когда хвалят, у меня самого нет ощущения победы. Потому что я вижу слишком много несовершенств. Но это как внешность. Большинство из нас ведь относится к ней очень. И даже очень красивые люди находят в себе изъяны и делают пластические операции. Так же и здесь.

Я перфекционист, в моем случае это помогает - если ты не будешь стремиться к совершенству, то и не получится ничего.

Я достаточно ревнивый. Могу ревновать к достижениям своих коллег, например, но это чувство всегда смешивается с радостью, потому что удача коллеги-режиссера или другого театра — это все-таки всегда общая удача и это всегда приятнее, чем неудача.

Спектакль «Озеро надежды» зритель воспринимает с точки зрения событий, которые происходят в Латвии. Понятно, что это общечеловеческая история, которая должна попадать в сердца людей. И когда мы ее ставили, это было всем понятно. Но меня удивила критика, которая проигнорировала эту попытку консолидировать общество, попытку разговора и попытку поиска выхода.

Но, с другой стороны, возможно критика и не захотела это оценивать. Возможно потому, что они ведь специалисты узкого профиля, а в этом случае нужно было бы подключать антропологов, например, чтобы они думали: «Принесло ли это пользу? Имеет ли смысл или не имеет?».

А критики ведь как написали? «Мы ничего нового не узнали. Да, так живут латыши и русские». И стали оценивать спектакль с точки зрения драматургической конструкции. Сперва мне это было обидно. Но потом как-то прошло.

«Озеро» — своего рода провокация, потому что там стёрта граница между тем, где заканчивается искусство и начинается реальная жизнь. Критики же так и не поняли, что это произведение — не инсценировка Гоголя или Толстого, оно про здесь и сейчас.

Например, в спектакле говорится о 20 миллионов погибших во время Второй мировой войны. Уже известно, что в два раза больше, но в спектакле задается вопрос: «Можно ли это вообще назвать победой, если полегло столько людей?».

Посмотреть спектакль и написать, что тебе понравилось, а что нет — это к зрителю. Критика же должна показывать путь. Быть предвестником чего-то. Мне кажется, наша критика не ставит задачу личностного роста. А очень жаль, по-моему, в этом и есть её смысл. Но для этого мало быть профессиональным критиком, нужно быть талантливым критиком. А талантливые люди — исключение. Например, Гуна после рецензии на эту постановку сказала: «Так бывает, когда больные художники ставят больные спектакли и больные критики приходят их оценивать».

И, конечно, среда на тебя влияет. Помню, как учился в Петербурге, видел 9 мая на Дворцовой площади, когда звучали марши, был парад, а я шёл по улице и плакал. То есть в меня это настроение попадает и это не может не попадать. А потом я оказался в совершенно другой среде, увидел совсем другую сторону и услышал другое мнение на эту тему. И оно тоже влияет. В результате я вынужден держать нейтралитет.

Люблю писателя Михаила Кузмина. Но я уже столько прожил с этим Кузминым и столько его перечитал, что мне кается, что меня это уже не цепляет. Это мой каприз, наверное. При этом, выносить его на большую сцену тоже не всегда уместно - он для этого не предназначен.

фото

Не могу сказать, что он мне дается. Все время присутствует ощущение, что никак не могу зацепить самое важное. Наверное, этим он меня и привлекает, своим ускользанием. Он и человек-то был именно такой, ускользающий, его нельзя было вписать ни в какие рамки.

Для меня он нечто большее, чем Толстой и Достоевский. Их признали классиками и во мне сразу всё начинает сопротивляться. Они, безусловно, великие люди, но потребность русских людей делать из всего памятники, а потом им поклоняться и молиться — мне чужда и не интересна. Кузмину никто не молится, что дает мне возможность общаться с ним на равных, как с приятелем, живым человеком. А перед Гоголем ты все время как на цыпочках.

У нас сейчас в планах продолжение спектакля «Озеро надежды», где действие будет проходить на льду, где каток — метафора пути, жизни, где всегда легко подскользнуться. И в спектакле будет сидеть на трибуне бабушка и учить жизни. У нее есть чёткий прототип — моя бабушка, которая была именно такой.

Иногда кажется, что ставить ничего не хочется и отдохнуть бы год, а потом проходит три дня и тебя трясет. Потому что это зависимость от работы. И работа спасает.

Порой наступает момент, когда кажется, что все актеры дебилы и лучше с ними не связываться. И эта зависимость от артиста — очень тяжелая. Но ведь это как скульптуру сказать, что мрамор — дебил. Тебя может бесить, что он тяжелый и неподатливый, но это просто материал со своими особенностями. Мой материал — живые люди, артисты, такие, какие они есть.

Иногда кажется, что лучше все сделать самому. Тогда приходят в голову какие-то сумасшедшие идеи, типа: нарядиться крокодилом, лежать на сцене, выползать к зрителю и что-то показывать..."

Текст: Евгения Шафранек

Комментарии